Нередко можно услышать, что именно премии помогают читателю совершить определенный отбор: что достойно внимания, а что нет. Однако так ли это и каким образом происходит конкуренция на «высокой полке», где тиражи, казалось бы, такого значения не имеют?

Один в поле

Среди социологов последних десятилетий особенно много о внутренней иерархии в культуре писал Пьер Бурдье, о котором говорят, что он заменил в роли любимого публичного интеллектуала Франции самого Мишеля Фуко. Бурдье выстроил целую концепцию общества, согласно которой последнее делится на несколько полей - участков деятельности. Каждая из них в случае успеха предлагает определенное вознаграждение. Это, например, политическое поле, где призом является власть, или экономическое, предлагающее состоятельность. Если человек признает вознаграждение ценным, он должна войти в него и действовать по правилам, которые установили другие участники того участка.

Самое интересное начинается в поле культурной продукции. Оно, по мнению Бурдье, делится на две части: массового и ограниченного производства. И если в первом успех измеряют количественные масштабы (продажа книг, кассовые сборы, «золотой» или «платиновый» альбом), то во втором борьба идет за символический капитал, которым автора наделяют другие игроки того же поля, нередко коллеги. Поэтому успех здесь равен авторитету в тусовке, советам критика, мысли комитета премии, и переходит из объективной плоскости цифр в субъективную плоскость оценок. Не потому часто мы становимся свидетелями внезапного «переоткрытия» незамеченных в свое время авторов поля ограниченной продукции после изменения критериев и оценок, тогда как массовые писатели навсегда остаются зацементированными в свое время с собственным успехом или провалом.

Бурдье разработал эту теорию, исследуя французскую литературу конца XIX века. Казалось бы, сейчас ситуация должна стать неоднозначной, а границы между полями - туманными. Однако общие принципы теории действуют и в наше время, считает доктор Кильского университета имени Кристиана Альбрехта и сотрудник Института новейшей немецкой литературы и СМИ Инго Ирзиглер. «Успешный интеллектуальный писатель - это тот, кого такими определила литературная общественность, например, критика», - говорит он и называет важнейшими индикаторами успеха отличия и премии. «Они наделяют авторов символическим капиталом, который снова могут с выгодой использовать в соответствующем поле». Правда литературные премии, несмотря на кажущуюся респектабельность, как культурная институция не так уж стабильны. Древнейшие из них, такие как Нобелевская или Гонкуровская, существуют с начала ХХ века. Самая престижная награда Веймарской республики - Премия Клейста - не выдавалась с 1933-го по 1985-й. Шекспировская вручалась дважды в 1930-х, была восстановлена в 1967-м, а семь лет назад окончательно исчезла. Параллельно возникают и новые отличия, например Женская литературная премия, недавно известная как Orange Prize, что является отражением институционализации феминизма. Ею награждают только с 1996 года. Новый важный игрок немецкого литературного поля - Deutscher Buchpreis, что с 2005-го выдается в пределах Франкфуртской книжной ярмарки. Победителя определяют в результате многоступенчатого номинирования. Прежде жюри согласовывает лонглист с лишь 20 книг, дальше его сокращают до шести, из которых наконец встает один призер.

Впрочем, теория Бурдье, созданная на материале столетней давности, когда именно и появлялись уважаемые ныне награды и достигала вершины авторитета литературная критика, все-таки не во всех аспектах адекватно описывает общество позднего капитализма. Возникают гибридные формы на стыке полей массовой и ограниченной культурной продукции. Ведь сейчас все авторы хотят жить со своего ремесла, а издательства - зарабатывать на них деньги. «Идея автономной« поэзии »и бескорыстной мастерства, который не стремится экономической выгоды, относятся к многочисленным самообман внутри литературного поля, - считает доктор Ирзиглер. - Издательства в сегменте высокой литературы часто следуют за этой стратегией видимой бескорыстия к коммерческому успеху ». Кроме того, в последние годы на Западе особым составляющей успеха стал скандал или нарушение табу. «Это инструмент достижения заметности книги в медиатизованому обществе, - говорит литературовед, - именно так добились успеха наши новейшие немецкие звезды Кристиан Крахт и Шарлотта Рохе».

Без почвы

Зато в Украине, где рынок очень маленький и функционирует в сложных условиях, даже «высоколобая» литература берет критерии оценки от массовой, а информация о рекордных тиражах, о появлении «бестселлера» становится полезной для продвижения книги. Однако хронической проблемой является отсутствие исследований рынка и систематических цифр. По словам экспертов, в Украине нет независимых инструментов измерения продажи. Во Франции, например, рейтинги книг определяет маркетинговая фирма GfK. На украинской же территории даже массовая литература лишена объективного мерила, хотя этим могли бы заняться и в Академии книгопечатания, и в других соответствующих вузах, и сами издатели.

Ко всему этому добавляется и малое количество премий, в частности жанровых и региональных.

Хотя отечественный книжный рынок так мал, что равен рынкам балканских или балтийских стран, даже ему остро не хватает литературных наград. Государственные, такие как Шевченковская, по понятным причинам не имеют большого доверия и обвиняются в политической или личной заинтересованности комитетов. Общественным премиям вроде «Книги года ВВС» тоже не всегда удается избежать упреков в «тусовочности». Несколько общерейтинговых (самые известные - «Книга года», «ЛитАкцент года», «Книга Форума издателей»), литературных конкурсов (конкурс издательства «Факел», конкурс НСПУ «Гранослов», литпремии имени Богдана-Игоря Антонича «Приветствие жизни»), детских («Большой еж», «Золотой аист»), переводческих премий (Премия имени Сковороды, Премия имени Кочура) и один конкурс рукописей («Коронация слова») - такая бедная инфраструктура вызывает настоящий кислородный голод в литературе.

Кроме брака премий существенной проблемой является слабость института авторитетной литературной критики, который, вероятно, может и не появиться, несмотря на общемировой тренд к упадку этого института. Малое количество участников культурного поля чрезвычайно затрудняет независимую оценку деятелей друг другом: все со всеми так или иначе знакомы, друзья или даже родственники. Поэтому ситуация не индустриальная, а скорее прежняя, клановая, что, в частности, пагубно сказывается и на авторитете критики. Завершает все это то, что украинские издатели объективно не имеют средств, а рынок не может обеспечить их достаточным интеллектуальным ресурсом для действительно нестандартных подходов к продвижению книги, созданию информационных поводов и умелому использованию скандалов.

Есть ли панацея от «Украинской болезни»? Вряд ли стоит предлагать универсальные рецепты, однако главным выходом из стагнации является банальное расширение объемов и масштабов: продаж, тиражей, авторов, премий и литературно-критических изданий. Создать собственную, а не навязанную внешне интеллектуальную иерархию нашей стране поможет, скорее, индустриализация культурного поля. Украинцам надо больше покупать книг, издателям - больше выдавать. Закон перехода количества в качество в этом случае еще не отменен.